<< Главная страница

Элизабет Гаскелл. Крэнфорд



ПРЕДИСЛОВИЕ

Советские читатели знают Элизабет Гаскелл главным образом как автора "Мэри Бартон" (1848), ее первого романа, в котором отразились трагические испытания английского трудового народа в "голодные сороковые годы", его отчаянная, но обреченная на поражение борьба за политическую "хартию" и первые попытки объединения для зашиты своих социальных прав. Эта книга, рассказывающая о безмерных страданиях и великом гневе, проникнута мрачным пафосом. Сама Гаскелл считала, что только гений Данте мог бы воздать должное избранной ею теме. Ее "манчестерская история", по словам писательницы, была задумана как "трагическая поэма". Престарелая романистка Мария Эджворт, друг и предшественница Вальтера Скотта, прочитав "Мэри Бартон", писала, что Ситуация этого романа годилась бы "для высочайшей греческой трагедии".
"Мэри Бартон" вызвала бурю полемики и доставила писательнице много врагов и друзей (среди тех, кто приветствовал этот роман, были Карлейль, Лэндор, Диккенс) и положила начало английскому социальному роману на "рабочую" тему. Гаскелл на целый год опередила "Шерли" (1849) Шарлотты Бронте и на два года "Олтона Локка" (1850) Кингсли; есть основания думать, что ее роман мог натолкнуть Диккенса на мысль о создании "Тяжелых времен" (1854). Русских читателей впервые познакомил с этим романом Ф. М. Достоевский, поместивший перевод "Мэри Бартон" в негласно руководимом им журнале "Время". Выбор этот примечателен: в социально-этической проблематике романа занимает значительное место тема "преступления" и "наказания" - (убийство Карсона, совершенное Джоном Бартоном и позднейшее "покаяние" и "просветление" убийцы), столь важная для творчества Достоевского.
"Крэнфорд" (1853) был написан в совершенно другой тональности, хотя, как и "Мэри Бартон", был основан на лично пережитых впечатлениях Гаскелл. В своих письмах она не раз ссылалась на "подлинность" многих забавных происшествий, описанных в этой довести. "Там все правда, ведь я сама видела корову, одетую в серую фланелевую кофту, - и я знаю кошку, которая проглотила кружево..." - писала она Рескину. Эти столь несхожие, хотя и внутренне родственные друг другу книги обозначают два противоположных полюса, между которыми, по ее собственному выражению, "вибрировала" всю свою жизнь Элизабет Гаскелл.
"Я выросла в маленьком городке, а теперь мне выпало на долю жить на окраине большого фабричного города; но с наступлением первых весенних дней, когда распускающаяся листва и сладостные запахи земли говорят мне, что "близится лето", во мне пробуждается инстинктивное беспокойство, меня тянет туда, где раскинулись безлюдные просторы, поросшие сочной травой. Так птица, разбуженная сменой времен года, устремляет свой полет к хорошо знакомой, хотя, казалось, позабытой стороне. Но я не птица, а женщина, меня привязывают к дому семейные обязанности, а так как к тому же я не обладаю крыльями голубки, а должна путешествовать в дилижансе и расплачиваться с кучером, то мне приходится оставаться дома", - писала Гаскелл друзьям.
В "Крэнфорде" отразилась эта ностальгия по далекой и близкой стране ее детства и юности, никогда не покидавшая Гаскелл на протяжении тридцати трех лет, прожитых ею в "раскаленном, страшном, дымном, гнусном Вавилоне Великом", каким казался ей промышленный Манчестер. "Всякий раз, когда мне неможется или я больна, я перечитываю "Крэнфорд" и - я хотела было сказать, наслаждаюсь им (но мне это говорить неловко), - и снова смеюсь над ним!" - писала Гаскелл Джону Рескину в феврале 1865 года, за полгода до смерти. В своем роде это была книга, написанная "в поисках утраченного времени".
Элизабет Гаскелл (1810-1865) родилась в Лондоне, где ее отец служил в казначействе. Рано лишившись матери, она годовалой девочкой была передана на попечение тетки и выросла в ее доме в маленьком захолустном городке Натсфорд, в графстве Чешир, славившемся своими лугами, молочным хозяйством (и, в частности, знаменитым чеширским сыром). Гаскелл не скрывала того, что именно Натсфорд послужил прототипом ее Крэнфорда - такого же старосветского городка, затерянного среди лугов и полей сельской "зеленой Англии". Все здесь в те времена дышало стариной. Правда, воинственные смысловые ассоциации, скрытые в названии Натсфорда (Knutsford буквально означает: "Канутов брод" или "Канутова переправа"), позволяющие относить его возникновение ко временам вторжения датчан, были давно приглушены временем. Но городок гордился своим рынком, возникшим, по преданию, еще в XIII веке, своими старинными домами с островерхими крышами и тяжелыми дубовыми балками, выступающими в кладке стен, и более поздними, но также уже старомодными красными кирпичными домами начала XVIII века, в стиле "королевы Анны" (в таком доме росла будущая писательница), чинно распланированными садами и прапрадедовской добротной и прочной домашней утварью.
Дочь Теккерея, писательница Анна Теккерей-Ритчи, посетившая Натсфорд уже после смерти Гаскелл, воспроизвела в своем предисловии к "Крэнфорду" патриархальную атмосферу этого городка, где сохранились и гостиница "Георг", описанная в "Крэнфорде", и узенькие средневековые улочки и тупики, и куагнца в зеленой лощине на окраине города, более двухсот лет переходившая из рода в род, от отца к сыну, а рядом с нею - старая мельница под сенью высоких деревьев.
Гаскелл с любовью вспоминала старые поэтические чеширские народные обычаи и поверья, с которыми она сроднилась с детства. В день свадьбы земля или мостовая перед домом жениха и невесты посыпалась красным песком, поверх которого белым песком через воронку выводились затейливые узоры, цветочный орнамент, иногда даже поздравительные стихи (так было, вспоминала Гаскелл, в день ее собственной свадьбы, когда были разукрашены почти все дома города). На рождество детвора обходила дома, распевая под окнами старинные святочные песни. Утром первого мая, на рассвете, у каждой двери вывешивалась ветка дерева или пучок зелени. "Это был своего рода "язык деревьев", так как эти ветви характеризовали нрав главной обитательницы дома, - поясняет Гаскелл. - Ветка березы означала хорошенькую девушку; ветка ольхи - сварливую бабу; ветка дуба - почтенную женщину". Но пучок крапивы или дрока, вывешенный насмешниками у дверей девушки, мог навсегда ее обесславить. Чеширские служанки, сверстницы будущей писательницы, верили в приворотное зелье - "драконову кровь"; они знали, что, увидев в первый раз молодой месяц, надо сделать ему книксен и перевернуть в кармане деньги - тогда их станет вдвое больше до того, как луна пойдет на ущерб.
Гаскелл признавалась, что и сама продолжает верить в некоторые приметы. "Увидеть падучую звезду - к несчастью... У меня всегда замирает сердце, когда я ее вижу". Она знает также, как коварен шиповник: никогда не следует строить планы или делиться своими замыслами, сидя под сенью цветущего шиповника: ничто из задуманного не сбудется! Она уверяет свою корреспондентку, что лично знакома с человеком, который собственными глазами видел фей. "А если бы мы с вами добывали на холме Олдерли-Эдж, на границе между Чеширом и Дербиширом, я могла бы точно указать вам вход в пещеру, где спит в золотой броне король Артур со своими рыцарями, пока не придет день, когда Англия будет в опасности и они встанут ей на помощь".
В быте и нравах обывателей Натсфорда - отставных чиновников, вдов и старых дев, доживающих свой век на скромную ренту, - было весьма мало героического. Но при всей мизерности их интересов и мелочности наивного этикета, старательно соблюдаемого этими представителями захолустной провинциальной "элиты", их невинные претензии и маленькие чудачества были не лишены своей привлекательности: забавное простодушие их старомодного жизненного уклада, столь непохожего на деловой практицизм самоуверенных манчестерских буржуа, с его критериями пользы и чистогана, могло вызвать у пристального наблюдателя не только усмешку, но и сочувственное раздумье.
Став женой Уильяма Гаскелла, священника унитарианской церкви в Манчестере, Элизабет, казалось, навсегда распростилась со старосветской патриархальной "зеленой Англией" своего детства и юности. Всего шестнадцать миль расстояния да река Мерси - естественная граница между сельскохозяйственным Чеширом и промышленным Ланкаширом - отделяли ее от родного Натсфорда. Но дистанция измерялась не милями, а ходом истории. Манчестер, центр английской текстильной промышленности, был одним из аванпостов британского капитализма, оплотом буржуазного либерализма, по-своему ничуть не менее твердолобого, чем торийский консерватизм, колыбелью ханжеской "манчестерской школы" буржуазной политической экономии, ратовавшей за ничем не ограниченную свободу эксплуатации труда {Именно газете "Манчестер гардиен" - органу буржуазных либералов - принадлежало наиболее резкое и бездоказательное выступление против романа "Мэри Бартон" (28 февраля 1849 г.).}. Буржуазное религиозное и моральное ханжество царило здесь, самодовольно "объясняя" страдания массы неимущих тружеников и безработных "волей господней" или "порочными склонностями" бедняков. Состоятельные прихожане мистера Гаскелла, унитарии-диссиденты гордились своим свободомыслием в толковании некоторых богословских догматов (они, в частности, отрицали существование святой троицы и не считали богом Иисуса Христа); но их социальные воззрения отличались таким же ханжеством. Пылкий интерес молодой жены их священнослужителя к самым наболевшим и "неприятным" общественным проблемам того времени казался им достойным сурового демонстративного осуждения. Как при жизни, так и посмертно Элизабет Гаскелл громогласно обвиняли в том, что она "упорно и предвзято хочет оправдать неправедное": под "неправедным", с точки зрения буржуазной морали, подразумевалось и народное возмущение классовым неравенством, и стремление женщин к равноправию, и обличение власти чистогана.
После выхода ее второго романа, "Руфь" (1853), драматической истории девушки-работницы, обольщенной светским фатом, но сохраняющей, наперекор "общественному мнению", благородство и силу духа, Гаскелл пришлось, как она писала золовке, "распроститься со всеми своими респектабельными друзьями"; она стала предметом стольких нападок, что сравнивала себя со "святым Себастьяном, привязанным к дереву как мишень для стрел". Даже в ее собственном доме эта книга была под запретом для ее взрослых дочерей; двое из прихожан ее мужа сожгли ее роман; третий запретил жене читать его. "Мы сидим с ними рядом в церкви, и вы не можете себе представить, какой "неприличной" я чувствую себя под их взглядами", - писала Гаскелл.
Ее глубокой, чуткой, богато одаренной натуре было тесно в стенах, пасторского дома и среди манчестерских коммерсантов и дельцов, составлявших наиболее влиятельную часть прихожан ее мужа. Гаскелл приходилось встречаться и с людьми иной породы и закалки - с манчестерскими рабочими; в "Мэри Бартон" и в позднейшем романе "Север и Юг" (1855) она отдала должное их независимому уму и твердому характеру. Но ее попытки вмешаться в их" тяжкую жизнь не могли быть плодотворны: скромная частная филантропия, как бы самоотверженно (что видно по ее письмам) ни занималась ею Гаскелл, не могла существенно изменить положения рабочих и перебросить моет между "двумя нациями", на которые была расколота Англия.
Гаскелл добросовестно исполняла свои обязанности, даже когда они входили в противоречие с ее творческими интересами. Сообщения о ходе работы над новой книгой переплетаются в ее письмах с досадливыми упоминаниями о хозяйственных хлопотах: о коровнике и птичьем дворе (Гаскеллы и в Манчестере держали корову, свиней и домашнюю птицу), о кройке белья для четырех дочек, о расчетах с прислугой, о ремонте канализации. Иной" раз она с явным раздражением пишет об этих "каждодневных лилипутских стрелах мелочных забот", от которых пытается уйти в "тайный мир искусства". В других случаях ее письма проникнуты чувством глубочайшей усталости. Характерно одно из писем к издателю, написанное за полгода до смерти, когда она работала над своим последним романом - "Жены и дочери" (1865), который ей не суждено было окончить: "Дорогой мистер Смит, написано, кажется, около 870 стр., ...но трудно определить. Роман мог бы быть и длиннее, мне есть еще что сказать; но, ах! я так устала, вытягивая пряжу из моего мозга, а чувствую себя совсем не хорошо. Впрочем, что мой мозг по сравнению с вашим!.. Я ненавижу интеллект, и литературу, и изящные искусства, и математику! Я начинаю думать, что на том свете святой Петр запретит все книги и газеты; а все развлечения будут состоять только в том, чтобы кататься в коляске в Харроу и вечно лакомиться земляникой со сливками".
В последние годы жизни она лелеяла план вырваться из Манчестера, обзавестись загородным домиком где-нибудь на приволье, в одном из еще не тронутых уголков старой "зеленой Англии", После многих хлопот и волнений, - план этот был задуман втайне от мистера Гаскелла и мог быть осуществлен только ценой строжайшей экономии и в счет будущих, еще не заработанных гонораров, - желанный приют под уютным названием "Лужайка", по соседству с "прелестной патриархальной деревушкой" в Хемпшире (таком же сельскохозяйственном графстве, как и ее родной Чешир), был облюбован, куплен и обставлен. Гаскелл уже писала друзьям о сенокосах, которыми славятся окружающие ее домик луга, о том, сколько яблок уродилось в ее саду... 12 ноября 1865 года она приехала туда вместе с двумя дочерьми и зятем - и скоропостижно скончалась в кругу семьи за чадным столом во время первого чаепития на новоселье. Писательницу похоронили в ее любимом Натсфорде: только так смог в действительности осуществиться задуманный ею побег в милый сердцу Крэнфорд ее мечты.
Но "Крэнфорд", написанный ею двенадцатью годами ранее, надолго пережил свою создательницу и прочно вошел в английскую литературу как один из ее классических памятников. Призвание нескольких сменившихся поколений читателей доказало жизненность светлого юмора и сердечной теплоты, пронизывающих эту книгу, среди первых ценителей которой были Диккенс и Теккерей, Рескин и Шарлотта Бронте.
"Крэнфорд" продолжает и сейчас оставаться в странах английского языка одной из самых популярных книг Гаскелл. А недавно обнародованное эпистолярное наследие писательницы (полное собрание ее писем было впервые издано в 1967 г.) показало, как глубоко и органично связана эта книга с личной биографией Гаскелл, со всем ее творчеством и с ее взглядами на искусство и жизнь.
"Крэнфорд" был впервые напечатан отдельными выпусками в журнале Диккенса "Домашнее чтение" ("Household Words"), с декабря 1851 по май 1853 года. С этим связана своеобразная композиция книги, состоящей из полутора десятков сравнительно самостоятельных, обособленных глав. Первоначально писательница предполагала ограничиться одним-двумя юмористическими очерками крэнфордских нравов. Диккенсу удалось убедить ее продолжить свою работу и развить свои наброски в целую повесть. Впоследствии Гаскелл жалела о том, что, не предусмотрев этого расширения "Крэнфорда", слишком рано рассталась с одним из дорогих ей героев, капитаном Брауном: погибнув под колесами поезда во второй главе, он уже не мог быть воскрешен к жизни в дальнейшем.
Повесть "Крэнфорд" была, пожалуй, самой "диккенсовской" из всех книг Гаскелл. С мягким, дружелюбным юмором писательница изображает маленький старосветский провинциальный мирок крэнфордских "амазонок". Это определение сразу же, с первых строк "Крэнфорда", вызывает улыбку читателя: так безобидна воинственность почтенных "героинь" Гаскелл даже тогда, когда они ратуют со всем пылом добродетели, уверенной в непогрешимости своего вкуса и неколебимости нравственного авторитета, за то, что считают непререкаемой истиной (именно так, например, отстаивает мисс Дебора Дженкинс преимущества сочинений несравненного доктора Сэмюэла Джонсона перед легкомысленными писаниями некоего "Боза" (Диккенса), летописца "Пиквикского клуба").
С произведениями Диккенса роднят "Крэнфорд" и сказочные мотивы, озаряющие вспышками бенгальского огня будни повседневного существования. Майор Гордон, как сказочный принц, вовремя возвращается к своей суженой, осиротевшей Золушке, Джесси Браун. К возвращению на родину другого скитальца, Питера Дженкинса, примешивается прямое "колдовство", - ведь только благодаря появлению в Крэнфорде загадочного чужеземного мага и волшебника "синьора Брунони" (английского сержанта Сэма Брауна, научившегося своим трюкам у индийских фокусников) Мэри Смит удалось узнать заморский адрес "аги Дженкинса" и вызвать его на родину. А сам "ага Дженкинс", чьи фантастические рассказы о его похождениях на Востоке могли бы посрамить даже барона Мюнхгаузена, - разве не кажется он с его загадочным прошлым и экзотическими привычками сказочным персонажем, сошедшим со страниц "Тысяча и одной ночи"? В этом кружке простодушных энтузиасток ему прощают все нарушения этикета и верят всем его небылицам - даже кощунственному рассказу о том, как, охотясь на Гималаях, он невзначай подстрелил херувима! (Прошло полвека, и Герберт Дж. Уэллс сделал эту фантастическую ситуацию - с той разницей, что в его романе ангел подстрелен не сыном священника, а самим священником, - исходным пунктом своей сатирической аллегории "Удивительное посещение", 1895 г.)
И уж совсем по-диккенсовски выглядит эпизод закрытия скромного торгового заведения мисс Мэтти Дженкинс, ознаменованный сказочными щедротами ее брата: стоя у окна ее маленькой гостиной, он осыпает толпу крэнфордских ребятишек целым дождем конфет и леденцов.
Само время течет здесь по особым законам, так медленно, что можно заподозрить, не приостанавливается ли оно иногда на длительный срок. Недолгое царствование короля Вильгельма IV (1830-1837) и его супруги королевы Аделаиды здесь, в Крэнфорде, кажется продолжается бесконечно. Во второй главе повести злополучный капитан Браун перед смертью читает свежий выпуск "Записей Пиквикского клуба" (1836), что позволяет наметить исходный хронологический пункт действия. Но проходят годы. Младшая дочь капитана, мисс Джесси Браун, успевает выйти замуж и вырастить детей; ее дочка Флора гостит у старой мисс Дженкинс и украдкой читает "Рождественскую песнь в прозе" (1843) Диккенса вместо очерков доктора Джонсона; наконец умирает и мисс Дженкинс, проходят еще годы, а королева Аделаида продолжает оставаться законодательницей мод крэнфордских дам, и самым элегантным рукоделием в их кругу по-прежнему считаются "верноподданнические" вышивки шерстью по канве, воспроизводящие ее портрет, - как будто бы никто не слыхал о восшествии на престол в 1837 году юной королевы Виктории! Да, в этом мире время замедляет свой бег, и простодушная мисс Мэтти навсегда остается для ее седовласого брата "малюткой Мэтти", сколько бы зим и лет ни пронеслось над ее головой.
По сравнению с Диккенсом юмор Гаскелл в "Крэнфорде", однако, мягче и сдержаннее. В ее изобразительной манере преобладают спокойные полутона, а не резкие штрихи, смелые гиперболы и диссонансы, характерные для диккенсовского гротеска. Святочное веселье Дингли-Делла, в котором Диккенс воплотил свой идеал патриархальной старосветской Англии, показалось бы слишком шумным и буйным чопорным и робким обитательницам Крэнфорда. Диккенсовская мисс Бетси Тротвуд (из "Давида Копперфилда") смутила бы своею воинственностью и эксцентричностью смиренных "амазонок" Гаскелл.
Это не значит, однако, что "Крэнфорд" посвящен всецело "кружевам и лаванде", - и Артур Поллард, один из лучших современных английских знатоков наследия Гаскелл, справедливо оспаривает эту точку зрения, которая возможна лишь при очень поверхностном восприятии повести. Забавные и трогательные мелочи "старосветского" быта в "Крэнфорде" подчинены общей идее, выраженной писательницей не назойливо, но достаточно ясно для вдумчивого читателя.
Анна Теккерей-Ритчи, автор предисловия к "Крэнфорду", была права, уловив в этой повести глубоко скрытые отголоски "Мэри Бартон". Как ни замкнут в своем захолустном уединении маленький мирок добродушных крэнфордских "амазонок", он составляет часть большого мира индустриальной и коммерческой Англии и должен по-своему реагировать на его проблемы. Город Драмбл (звукоподражательное вымышленное название которого передает одновременно и грохот, и стук, и толчею огромного промышленного и торгового центра, в котором угадывается Манчестер) недаром многократно упоминается в повести уже начиная с первой страницы. В Драмбл уже протянулась проходящая через тихий Крэнфорд дорога - та самая "мерзкая железная дорога", где служил и погиб бедный капитан Браун.
Отсюда, из Драмбла, приезжает в Крэнфорд в качестве частой и желанной гостьи, но в то же время и сторонней наблюдательницы рассказчица, от лица которой идет повествование - "чопорная малютка Мэри" Смит, в которой нетрудно угадать двойника самой Элизабет Гаскелл. Ее роль в сюжетном движении повести кажется довольно скромной. Но ее особый, личный угол зрения придает изложению эмоциональную выразительность, усиливая то сентиментально-лирические, то комические оттенки в изображений происходящего. Присутствие этого незаметного, но зоркого соглядатая позволяет читателям увидеть крэнфордский мирок таким, каков он есть на самом деле, но каким он сам себя не видит, - со всеми абсурдными, смешными, а вместе с тем и трогательными подробностями его существования.
Именно благодаря присутствию Мэри Смит в повесть органически включается столь важное для общего замысла Гаскелл критическое сопоставление двух различных систем социально-этических критериев и ценностей жизни - системы делового, коммерческого Драмбла и старомодного захолустного Крэнфорда. Это сопоставление, незаметно подготовляемое всем ходом повести, достигает наибольшей драматической остроты в главе XIII, рассказывающей о катастрофе, постигшей бедную беспомощную мисс Мэтти Дженкинс в связи с крахом Городского и сельского банка в Драмбле, куда было вложено все ее скромное состояние.
Мисс Мэтти разорена. Но ее больше всего мучит не мысль о собственной одинокой нищей старости, а горестное убеждение в том, что, как одна из акционерок и пайщиц банка, она ответственна за все те несчастья, какие принесло прекращение платежей ее соседям - горожанам и фермерам. Едва услыхав в лавке о крахе банка, она - обычно столь нерешительная и несмелая - стремительно следует своему первому побуждению и отдает пять полновесных золотых соверенов из своего кошелька фермеру, у которого приказчик отказывается принять банкноту лопнувшего предприятия.
С точки зрения здравой манчестерской политической экономии это, конечно, поступок столь же безграмотный, сколь и бесполезный, и Гаскелл это знает. Но по другому, человеческому счету мисс Мэтти права, последовав своему безотчетному сердечному порыву. И Мэри Смит готова откусить себе язык, едва у нее сорвался естественный для жительницы Драмбла саркастический вопрос: уж не собирается ли мисс Мэтти обменивать на соверены все обесцененные банкноты Городского и сельского банка?
Мисс Мэтти, конечно, и не могла бы этого сделать. Но, следуя гуманной утопической традиции, столь сильной в английском реалистическом социальном романе ее времени, Гаскелл показывает, как круговая порука бедноты согревает одинокую старость этой разоренной, беспомощной женщины. Ее приятельницы делятся последними крохами, чтобы в складчину тайком обеспечить ей кусок хлеба. А служанка Марта берется бесплатно заботиться о ней даже после того, как выйдет замуж и обзаведется своей семьей... Мораль книги в этих главах настолько ясна, что упоминание Мэри Смит о значительных денежных потерях, понесенных в Драмбле ее отцом - опытным коммерсантом, несмотря на все его предосторожности, кажется излишним.
Мотив "донкихотства" естественно возникает на страницах "Крэнфорда" - как возникает он и у Диккенса и у Теккерея, если говорить только о современниках Гаекелл. Мэри Смит сравнивает с Дон-Кихотом старого оригинала, фермера Холбруна, былого суженого мисс Мэтти, которого она против воли отвергла, подчинившись настояниям тщеславной родни. Оставшись до конца дней старым холостяком, он тратит неизрасходованные запасы нежности на любовь к родной природе и поэзии, о которой судит, как самоучка, но с пониманием и вкусом. Альфред Теннисон - его последнее предсмертное увлечение...
У мисс Мэтти нет этих ресурсов: фамильная Библия и "Словарь" доктора Джексона, которым она дорожит в намять старшей сестры, составляют всю ее библиотеку. Но ее подавленное материнское чувство прорывается в застенчивой нежности, с какой она относится ко всем ребятишкам, нуждающимся в ее заботе. Как старательно обматывает она пестрой шерстью мячик, предназначенный в подарок маленькой Фебе, больной дочке злополучного странствующего факира, "синьора Брунони"! Как безрассудно нерасчетлива она со своими маленькими покупателями, которым неизменно отпускает, себе в убыток, лишнюю конфету "для довеска": "Эти крошки так их любят!" И как бережно нянчит она уже слишком тяжелую для ее слабых старческих рук дочурку своей преданной служанки Марты, другую маленькую Мэтти, названную так в честь своей крестной матери.
Теккерей, вероятно, язвительно осмеял и осудил бы снобизм старого священника Дженкинса и его педантичной старшей дочери Деборы, отнявших у бедной мисс Мэтти то личное счастье, для которого она была создана самой природой. Гаскелл предоставляет судить об этом своим читателям. Мотив несбывшихся возможностей, столь характерный для литературы критического реализма, звучит и в "Крэнфорде". Но элегичность этой повести (отмечаемая, например, Артуром Лоллардом) умеряется ее юмором. Трудно согласиться с мнением Полларда, который, высоко ценя "Крэнфорд", находит, что это - "книга стариков", книга "без будущего".
Кругозор Элизабет Гаскелл был слишком широк, ее общественные интересы и симпатии слишком многообразны, чтобы она могли замкнуться в сентиментальном созерцании уходящего в прошло, мира милых, старомодных чудаков и чудачек, запечатленного в "Крэнфорде". "Младая жизнь" тянется к солнцу и здесь. В том по видимости безличном повествовательном "мы", каким так часто пользуется Мэри Смит, развертывая свою хронику крэнфордских нравов, обычаев и происшествий, сквозит между строк и легкая ирония: юная рассказчица не забывает о том, что принадлежит все-таки к совсем другому поколению и смотрит на жизнь иначе, чем мисс Мэтти и ее почтенные приятельницы.
"Живая, выразительная, энергичная, мудрая", - а вместе с тем "добрая и снисходительная" книга - так оценила "Крэнфорд" Шарлотта Бронте в своем письме к Гаскелл. Этот отзыв, принадлежащий талантливой писательнице-реалистке, прошедшей суровую жизненную школу и несклонной к сентиментальности, сохраняет свое значение и поныне.

А. Елистратова


далее: ГЛАВА I >>

Элизабет Гаскелл. Крэнфорд
   ГЛАВА I


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация